Крутые виражи Михаила Бруни

    Опубликовано в Новости
  • Четверг, 19 Сентябрь 2019 00:00

Видный молдавский художник Михаил Бруня, один из самых веселых живописцев страны, незаметно разменял 8-й десяток лет. И это тем более удивительно, что при всех своих сединах он по-прежнему юношески энергичен, словоохотлив, весь в трудах и планах, в его глазах пляшут смешинки, а голос не утратил былой звонкости.


Поздравляем юбиляра с солидной датой и не упускаем момента побеседовать с ним об этапах его большого жизненного пути.

Каракатицы с гробом Сталина

– Михаил, 70-летие вообще что-то значит для вас?

– Особо нет. Как-то проскочило. Жизнь продолжается. Выставка вот предстоит с 26 сентября по 13 октября в галерее «Брынкуш». Всех приглашаю.

– Говорят, что после 70-и человек впадает в детство. А давайте вместе впадем в ваше детство?

– Я помню обрывочные картины своей жизни примерно с года, во всяком случае, одну из них – родители были в гостях в селе Кукурузены Оргеевского района, у прежних сослуживцев по сельхозшколе им. Котовского. Отец-агроном там преподавал садоводство, мама была учительницей русского языка. В какой-то беспорядочно заставленной мебелью комнате меня поразил черный выключатель на стене: нажали на торчащий из него рычажок – и вдруг загорелся свет (до 10 лет я рос при керосиновой лампе).

Подробнее помню себя лет с трех, всплывает из глубины памяти: Сталин умер, это прозвучало из черной картонной тарелки (радиоточки). Мама с бабушкой озабоченно перешептывались, а меня одели и отправили на улицу. В это время в селе какую-то женщину хоронили, и я решил, что это и есть Иосиф Виссарионович. Под впечатлением события нарисовал карандашом на листке бумаги: людей-каракатиц, каких рисуют все дети, с хоругвями, гроб несущих, и подписал корявыми буквами – «Хоронят Сталина».

На моей памяти мы не раз переезжали из села в село, куда отца направляли на работу. В памяти осело: весь наш скарб трясется в каруце, отец несет на руках мою новорожденную сестренку – по рытвинам, крутым подъемам и спускам проселочной дороги, я тоже иду пешком. Став старше, я узнал, чем был вызван именно тот переезд: в школе, где работала моя мама, инспектор роно обнаружил, что учителя подклеивают газетными портретами товарища Сталина учебные пособия, а некоторые даже используют в качестве туалетной бумаги... Разразился скандал, педколлектив разогнали по другим школам, а некоторых отправили в места не столь отдаленные.

Папе дали должность главного колхозного агронома (он считался человеком без высшего образования, что отражалось на его зарплате – его французский диплом признали лишь перед выходом на пенсию), а мама преподавала в школе пригорода Оргеева, Слободке, где мы и поселились, а потом в Оргееве, в педучилище. Довольно трудное у нашей семьи было существование. Но при этом на фоне тогдашних оборванных и голодных сельских послевоенных детей я себя чувствовал барчуком. У меня даже какие-то игрушки были...

Меня отдали в русскую оргеевскую школу. Языковой проблемы для меня не было, дома звучала румынская речь, просто учтено было, что в русской школе преподаватели были на голову выше своих сельских коллег. 

Не так давно побывали с приятелем на встрече выпускников этой школы – ни одного знакомого лица. Неудивительно, прошло полвека. Городок с тех пор изменился, налицо признаки евроремонта стараниями господина Шора. Но дикий и запущенный городской парк времен моего детства мне нравился больше... Школа задним двором выходила в этот парк, мы частенько сбегали с уроков и углублялись в его дебри.

Как Браунштейн стал Бруней 

– О своем родовом древе что можете сказать?

– Моя бабушка по матери, Елизавета, наполовину полька, наполовину немка, родилась и выросла в Санкт-Петербурге. Пережила голод во время гражданской войны, когда одна из ее сестер умерла от голода. Отцу ее удалось вывезти семью в Воронежскую губернию. Там постоянно сменялись красные и белые. И однажды, когда пришли красные, к бабушке посватался военный медик-красноармеец, на много лет старше ее. И она, чтобы облегчить жизнь семье (одним ртом станет меньше), вышла за него. Выпускница лучшей петербургской гимназии обучала бойцов грамоте. Тогда свирепствовал тиф, и она тяжело им переболела. После войны мой дед Эммануил Авербух решил показать жену родственникам (он был из Чинэшэуц). Бабушка рассказывала: «Ночью мы сели в лодку, чтобы переплыть через Днестр, и нам тут же в спину стали стрелять». Так они оказались в Бессарабии. У деда появилась практика (был зубным врачом), они обзавелись домом, детьми. Это было в Арцизе (юг Бессарабии).

А когда началась Великая Отечественная война, они снова вынуждены были бежать. Добрались до Одессы, вскоре захваченной румынами. Весь инструментарий дантиста того времени умещался в докторском саквояже. Сразу же появились и пациенты. Но румыны, войдя 16 октября в Одессу, первым делом организовали еврейский погром. 24 октября семья в последний раз увидела моего деда. Ушел на работу и не вернулся.

Мне об этом в детстве мало рассказывали. Когда я был в США, мамина подруга, живущая в Бруклине, поведала, что по городу тогда было повешено около 5 тысяч человек: на воротах, на столбах, на деревьях, на балконах. «Тетя Лиза (моя бабушка) несколько дней бегала по городу, разыскивая среди повешенных своего мужа!» Дело в том, что на Маразлиевской, самой фешенебельной улице Одессы, которая тянется вдоль бывшего Александровского парка, где пляж Ланжерон и высятся роскошные дворцы, находилось здание НКВД. Когда румыны пришли, то взяли его под штаб армии. Очевидно, оно было заминировано. Погибло много солдат и офицеров – румынских и немецких. Антонеску сразу объявил, что это сделали жиды. И начались погромы: вешали (не без подсказок соседей), а основную массу выводили за город и расстреливали…

Маму с ее братом забрали в тюрьму. Но бабушке удалось договориться с каким-то румынским начальником, видимо, за деньги. Детей она крестила в лютеранскую веру, а брак бабушки и дедушки не был официально зарегистрирован. Благодаря справке, что дети незаконорожденные и лютеране, их отпустили, хотя потом 13-летнего маминого брата угнали на работу в Германию.

Война оставила бабушку и ее детей без дома, без средств к существованию... Перебрались в Кишинев, где им помогли на первых порах родственники со стороны дедушки Мони. Мама познакомилась с беженцем из Румынии Морисом Браунштейном, моим отцом, человеком интереснейшей биографии. Он мало говорил, а мне не приходило в голову расспрашивать. Знаю, что родился он в 1907 году в Брэиле, рано остался сиротой, его отец, Фроим, умер, когда отцу было всего 3 года. Когда его мать Эрнестина повторно вышла замуж, то оба ее сына стали поочередно жить у разных родственников то в Бухаресте, то в Плоештах, то в Брэиле. При жизни отца я не задумывался, почему он вдруг поехал во Францию и окончил там агрономический факультет университета в городе Нанси, после чего сразу уехал в Палестину. С учебой отцу помог его дядя со стороны матери, адвокат Марсель Бернфельд. Я не очень понимал, почему этот городской до мозга костей, столичный мальчик, нанялся экспедитором на везший в Хайфу партию скота пароход и стал жить в палатке, наряду со многими молодыми евреями из разных стран, на подмандатной Британии территории, работать в кибуце агрономом на апельсиновой плантации. Только зрелым человеком я понял одну простую вещь: отец хотел строить Израиль! Он пробыл там около двух лет, затем вынужден был вернуться в Бухарест проведать тяжело заболевшую мать. Это было в 33-м году. Возвратиться в Палестину ему не позволили англичане, не выдав визу. Видать, он у них был не на хорошем счету. Пришлось остаться в Румынии и стать одним из семи агрономов-евреев на всю страну. Думаю, отец был заметной фигурой в еврейских кругах Бухареста того времени – его взял к себе управляющим своих имений сам граф Коста-Фору.

Это был аристократ, влиятельный политический деятель, публицист и очень богатый человек. Идя наперекор насквозь антисемитской государственной системе, защищал евреев. После издания им во Франции брошюры «Пленники Румынии» о дискриминации местных евреев был незамедлительно исключен из румынского союза журналистов. Видимо, то, что он взял к себе на работу агронома-еврея, тоже было демонстративным политическим шагом.

В 1940 году, когда Бессарабия отошла к СССР, был короткий промежуток времени, в который можно было свободно в обе стороны переходить границу. На фоне усиливавшегося в Румынии антисемитизма многие евреи, не имея другой возможности, бежали в СССР. Оказался среди них и мой отец. Будучи на военных сборах в приграничной Тулче, он дал на лапу командиру части, и тот его отпустил в увольнение (я до сих пор храню ту увольнительную записку). Они с женой перешли по мосту через реку и оказались в Советском Союзе. Дорога отца выложилась в Бельцы, а его первая жена, высококлассная портниха, продолжила свой путь до Москвы где стала обшивать артистов Большого театра и дипломатов. Они разошлись в конце войны.

Отца первым делом арестовали как немецкого шпиона, держали пару недель в тюрьме, а потом… У нас дома находилась фотография благообразного седого человека в костюме и галстуке, с университетским значком. Это был некто Сквиренко, спаситель моего папы. Новая власть поставила его заведовать семеноводческой станцией в Бельцах. И там оказался кадровый недокомплект: не хватало именно агронома. Уж не знаю, может, они хорошо посидели с начальником НКВД за рюмкой чая, но отца вскоре выпустили, заставив принять советское гражданство, и он стал работать на той станции.

В начале ВОВ отец добровольцем пошел на фронт. В 1942 году поступил негласный приказ очистить армию от всех, кто служил в армиях прогитлеровской коалиции. И отца отправили на трудовой фронт. Строил железную дорогу вдоль фронта Саратов – Сталинград. Говорил, на фронте было все-таки легче: на стройке просто умирали с голоду. Однако ему снова повезло: в 1943 году попал в еврейский совхоз, организованный под Саратовом для снабжения фронта, и до конца войны там проработал.

Папа до конца жизни говорил по-русски с сильным румынским акцентом. Когда мне впервые довелось услышать, как разговаривал писатель Ихил Шрайбман, у меня было острое ощущение, что слышу голос моего покойного отца... Люди одного поколения, схожих происхождения и жизненного пути. Тот же акцент, те же интонации…

Отца познакомили с моей матерью, когда она тоже успела побывать замужем. Ее прежний супруг нашел себе женщину побогаче. Мама очень переживала, но надо было как-то выстраивать жизнь – так встретились и сошлись два человека с разбитыми войной судьбами...

– А фамилия у вас почему не Браунштейн?

– В довоенное время в Румынии был очень популярен еврейский комик Бруня-Фокс. Бухарестские приятели в шутку стали называть отца «Бруня», и он хохмы ради и не без доли тщеславия стал приписывать это прозвище к своей фамилии – Браунштейн-Бруня. Потом и в документах отца появилась эта двойная фамилия, а в обиходе его стали звать кратко: Бруня. На эту фамилию записали и меня с сестрой, когда пришло время идти в школу…

– Вы вдовец, очень вам сочувствуем. Что согревает вашу память о второй половинке?

– Познакомились мы с Наташей в университете. Она училась на филфаке, а я на физмате. Были знакомы пару лет, как вдруг закрутилась любовь. Меня как раз в то время выгнали из вуза, с 4-го (!) курса (я был тот еще фрукт), но она дождалась меня из армии, и мы поженились. Супруга поставила условие, чтобы я восстановился в университете. После его окончания даже проработал около года по специальности. Прожили мы в браке 40 лет. У нас родились  девочки, Катюша и Лиза. Они давно живут в Израиле.

Карандаш победил синхрофазотрон

– Физик – и вдруг художник. Это ж надо, какой кульбит вы сделали! Как смогли перестроиться, трансформироваться из физика в лирика? В чем подвох?

– Я с детства любил рисовать и лепить. Отец немного рисовал, поэтому поощрял мои занятия, покупал пластилин – мама иногда плакала, потому что везде в доме находила его ошметки в самых неподходящих местах. Когда в 1961 в Оргееве открылась художественная школа, я поступил было туда, но быстро бросил: скучно было рисовать гипсовые шары и кубы или бумажные цветы, – начал отлынивать и вскоре забросил эту учебу.

Но рисовать, а особенно лепить – продолжал, да и в школе вечно поручали делать стенгазеты. Позже, когда уже отучился на физфаке и появилось свободное время после работы, стал для себя творить под воздействием любимого Франсиско Гойи какие-то композиции с политическими намеками.

В середине 1970-х меня бесил культ личности впавшего в детство Брежнева с его орденами и поцелуями. Раздражали идиотское восхваление его и подлизы, которые окружали генсека.

Я в то время трудился инженером в конструкторском бюро. И стал набрасывать, прямо за кульманом, карикатурные композиции на эту тему. Один мой коллега дружески предупредил: «Ты плохо кончишь. Настучат, и тебя или посадят, или в психушку отправят. Шел бы лучше в издательство и к своим 120 рублям приработок добавил». Очевидно, ему не раз приходилось выпивать в шалманах при входе на Комсомольское озеро с издательскими художниками. Мне эта идея понравилась, и я подался в издательство. Попал на прием к главреду. Состоялся такой диалог:

«Вы кто?» – «Хочу иллюстрировать книги». – «А образование есть». – «Я физик». – «Ну, не знаю, у нас работают такие профессионалы, как Богдеско, Григорашенко».

Но, хмыкнув, отправил меня в художественный отдел. Я показал свои работы, и мне дали на пробу сделать обложку романа. Возился с ней более 4 месяцев, 17 раз приносил новые варианты, пока наконец не сказали, что все – годится! И каждый раз мне говорили, что идея хорошая, а исполнение никудышное. С того времени, с лета 1975 года, и началось мое сотрудничество с издательствами. Пару лет проработал в штате «Картя молдовеняскэ», пока в феврале 1981 года не повздорил с директором, на минуточку членом ЦК КПМ, и не уволился с большим скандалом. С тех пор я свободный художник, тихо занимаюсь себе своими делишками. Иллюстрировал книги до начала 1990-х и достаточно успешно. Некоторые получали дипломы. Так, в разгар перестройки много шуму наделала серия политической сатиры, в основу которой легли «подпольные» композиции, нарисованные в 1970-х тушью на листах сворованного в родном КБ хорошего советского ватмана. 

Про физику... Тут, опять же сыграли роль «плохие данные», имеющие отношение к 5-й графе, потому что у отца родной брат жил в Америке. В то время людей с таким, как у меня, образованием, готовили, в первую очередь, для работы на ВПК, на военных. И когда я начинал заполнять анкету на трудоустройство, то сразу спотыкался об этот пункт. Система сбоев не давала. И это при том, что у меня был «свободный диплом», дававший право не ехать по распределению в какой-нибудь Конгаз, а самостоятельно подыскивать себе работу в Кишиневе. Я был как выгодная невеста: можно было брать на работу и не ставить на очередь на квартиру. Мне стали предлагать остаться на кафедре. Сначала на моей, потом на другой. Потом предложили работу на другом факультете, инженером при какой-то центрифуге. Но результат везде был один и тот же: приглашавшая сторона при встрече начинала отводить глаза в сторону и грустно говорить: что-то не получается. Понял, в чем дело, когда один лаборант, член партии, шепнул, что тормозит партком и о работе в вузе мне лучше забыть.

Положив диплом в карман, тут же отправился к секретарю университетского парткома. Как только вошел, он стал что-то строчить, сделав вид, что меня в упор не видит. После паузы все-таки спросил, по какому я явился вопросу. «Да вот, мне на одной кафедре предлагали остаться, на другой. И каждый раз вы тормозили». «А кто вам это сказал?» «Этого я вам не скажу. Знаю и все». «А что, мы разве можем доверять работу со студентами человеку, который был отчислен из университета, постоянно высказывал недостойные советского гражданина идеи? Мы знаем, что, когда и кому вы говорили на протяжении всех лет учебы!»

Я был лопух и не понимал, что всюду стукачи и они фиксируют все, что я болтаю. Говорю: «Да ладно, успокойся. Я не за этим пришел, а всего лишь за тем, чтобы послать тебя». И послал на три веселых буквы. «Если обиделся, можешь позвать свидетелей и подать на меня в суд. Будь здоров!». Развернулся и был таков.

По счастью, через какое-то время мне удалось устроиться в конструкторское бюро, для работы в котором не требовались секретные допуски. Это был специфический результат приезда Брежнева в 1974 году в МССР и его дружбы с Бодюлом. Мой тесть знал старшего лейтенанта Бодюла, который был начальником ремонтной службы дивизии, отвечавшим за закупку и лечение лошадей. В то время хорошенькая жена старлея Бодюла работала секретаршей Брежнева. Короче, в 1974 году Брежнев и Бодюл решили строить в МССР гигантские животноводческие комплексы. Было организовано конструкторское бюро, которое должно было поставлять для них технику. И я стал в той структуре работать.

Бескрылые бюрократы и межгалактические звездолеты

– Наслышан, что вы проиллюстрировали более 100 книг. Что можете вспомнить интересного из своей оформительской работы. Есть ли ностальгия по тем плодотворным золотым временам?

– Ностальгия есть, потому что у меня все-таки была свобода творчества. Я не гнался особо за деньгами, не смотрел на издательства в плане цены вопроса, а смотрел, чтобы мне в работу попал интересный автор. Одним из первых серьезных произведений, с которым мне очень повезло, была книга «Солярис. Звездные дневники Ийона Тихого» Станислава Лема. 

– Какими своими работами вы особенно гордитесь?

– Когда-то я гордился большим циклом из 30 работ «Ода бюрократу». Чиновники во все времена были бездушными и приземленными. В свое время изготовил маски персонажей из «Мастера и Маргариты». Потом иллюстрировал трилогию братьев Стругацких о Максиме Каммерере: «Обитаемый остров», «Жук в муравейнике» и «Волны гасят ветер». Мне так же нравилось иллюстрировать научно-популярные книги – по физике, биологии, медицине. Некоторые из них получали дипломы на конкурсах «Искусство книги». 

– Видел ваши работы на еврейскую тематику, полные теплого юмора. Есть ли серии?

– Да, есть целый цикл «Сны водолаза», или «Охота на Левиафана», где я использовал еврейские мотивы. Работа над ним то затихает, то снова разгорается. Все пошло от того, что мне как-то пришло в голову написать переполненную горьким юмором книгу-антиутопию о том, как лет через 500, после ужасающих катастроф, изменивших очертания континентов, выжившие, но вбитые если не в каменный век, то уж точно в средневековье, евреи пытаются по обрывкам памяти восстановить текст Танаха, срастить концы разорванной истории. Нынешнее время они, почти ничего о нем не зная, представляют себе Золотым Веком. Горькая ирония в том, что чуть ли не главным источником их сведений о нашей эпохе они считают чудом уцелевшие обрывки текстов то ли сумасшедшего, то ли придуривающегося нашего современника, который пишет о каких-то «подводных евреях», помогающих выживать евреям обычным, наземным…

Тогда-то и появились попытки как-то изобразить моменты из воображаемой жизни этих самых «подводных евреев».

  – Гротеск, сарказм, какие-то хулиганские мотивы в вашем творчестве – чем объяснимы? Чего стоит фигура фараонши, причудливо перекрученной в талии на 180 градусов? Это от молодости души, требующей вечного бунта против всех и вся?

– Трудно сказать точно, как появляется та или иная идея. Но, если уж появилась, дальше начинает действовать инженерный подход: определение задач и нахождение эффективного их решения. Не забываю при этом, что все жанры хороши, кроме скучного. А ирония – прекрасное средство от скуки. И спасибо великим учителям, которым не довелось узнать, что они – мои учителя. Тот же пан Станислав Лем, кстати, польский еврей, был большим юмористом. Мне посчастливилось проиллюстрировать тонкий и изысканный юмор «Загадки Прометея» венгерского еврея Лайоша Мештерхази. Не с первого прочтения «Иосифа и его братьев», серьезнейшего творения Томаса Манна, я смог понять, что и оно проникнуто сарказмом и юмором. Нобелевский лауреат, сохраняя на лице серьезнейшее выражение, держит фигу в кармане и в душе посмеивается над читателем… Смех очень нужен в нашей жесткой, суровой жизни.

 

Олег Дашевский

JCM.MD

Общественное Объединение «Еврейская Община Республики Молдова» имеет статус республиканской организации, в состав которой входят 9 региональных общин Молдовы и различные еврейские организации мун. Кишинэу.

 

 

НАШИ КОНТАКТЫ

Если у вас есть интересная информация или вопросы, вы можете нас найти по указанному адресу или связаться с нами по телефону:

Адрес :  Молдова, МД 2005 Кишинэу, ул. Е. Дога, 5, оф. 229

Тел/факс : +373(22)509689

НАШИ КОНТАКТЫ

Если у вас есть интересная информация или вопросы, вы можете нас найти по указанному адресу или связаться с нами по телефону:

Адрес :  Молдова, МД 2005 Кишинэу, ул. А. Диордица, 5, оф. 229

Тел/факс : +373(22)509689